Что хочешь твори создай кубический мир давно мне знаком

Что хочешь твари, что хочешь создай

и на последок вот что я скажу это моя жизнь и так я живу. Что хочешь твори, что хочешь создай. Кубический мир давно мне знаком. Открой что то новое. Zero:Что хочешь твори,что хочешь создай.Кубический мир,давно мне знаком . День рождения: Хочешь узнать, что я думаю о тебе? Смотри тут: ♥. Творение Нотча помогает мне жить Ни что мне майн не сможет ПРИПЕВ: Что хочешь твори, что хочешь создай, Кубический мир давно мне знаком.

Зачем и для кого пишет писатель? Кто и когда задавался такими вопросами -- я об этом не слышал. Мы не собираемся ангажировать живопись, скульптуру и музыку, во всяком случае, не таким же образом, как литературу. Когда в прежние времена писатель высказывался о своем ремесле, от него ведь не требовали сейчас же распространить это мнение на другие сферы искусства. Однако, в наши дни модно говорить о живописи на музыкальном или литературном жаргоне и разглагольствовать о художественных текстах на сленге живописцев.

Можно подумать, что существует лишь одно всеобщее искусство, которому безразлично, на каком языке выражаться, нечто вроде субстанции Спинозы, которая полноценно отражается в каждом из ее атрибутов. Конечно, в основе всякого художественного призвания можно найти некий единый, не сформулированный отчетливо выбор. Он уточнится только позднее под воздействием обстоятельств, полученного образования и взаимодействия с внешним миром.

В одну и ту же эпоху разные виды искусства влияют друг на друга, они обусловлены одними и теми же факторами общественного развития. Если критики пытаются вывести абсурдность литературной теории из того, что она не применима к музыке, они должны сначала доказать, что различные искусства параллельны.

А такого параллелизма просто не существует. Отличаются не только форма, но и материал: Ноты, краски и формы не являются знаками, они нас не отсылают к чему-то иному. В "Феноменологии восприятия" Мерло-Понти ясно продемонстрировал: Живущий в них отчетливый смысл -- легкая веселость или робкая грусть -- остается неотрывным от них либо витает вокруг, как марево тумана в жаркий день.

CrazyMegaHell: ULTIMATE MINECRAFT SONG! слова песни

Это цвет или звук. Невозможно отделить яблочно-зеленый цвет от его терпкой веселости. Разве нельзя просто указать: Существует зеленое, существует красное. Это объекты, вещи, которые существуют сами по. Безусловно, можно договориться считать их условными знаками.

Так говорят о языке цветов. Но если белые розы означают для кого-то "верность", это происходит потому, что он на время перестает видеть в них розы, его взгляд проникает сквозь них и различает по ту сторону абстрактную добродетель. Этот человек о них забывает, не замечает роскошную пышность, нежный стойкий аромат.

Он ведет себя не как художник. Для настоящего художника колорит, букет цветов, позвякиванье ложечки о блюдце есть вещи в самой высшей степени. Он задерживается на звуке или форме, снова и снова как зачарованный возвращается к. Цвет, ставший вещью, он перенесет на холст и подвергнет его единственной трансформации: Таким образом, он ни в коей мере не рассматривает цвета и звуки как язык. То, что применимо к элементам художественного творчества, применимо и к более сложным их комбинациям: Если он кладет рядом красную, желтую и зеленую краски, нет причин думать, 9 будто их сочетание обладает каким-то определенным значением, иначе говоря, отсылает к другому объекту.

Несомненно, в этом сочетании цветов тоже живет душа, ведь имеются скрытые мотивы, по которым художник предпочел желтое лиловому. Мы можем смело утверждать, что созданные таким образом объекты выражают его самые глубокие намерения.

Но они никогда не выражают гнев, тревогу или радость так, как слова или мимика. Они лишь несут отпечаток этих чувств. Чтобы излиться в цвета, которые сами по себе обладают чем-то вроде смысла, эмоции художника смешиваются и замутняются, никто не может распознать их до конца. Желтый просвет в тучах над Голгофой у Тинторетто выбран вовсе не для того, чтобы обозначить тревогу, и не для того, чтобы вызвать ее: Это отнюдь не небо тревоги и не тревожное небо -- это материализовавшаяся тревога, обернувшаяся желтым разрывом в небесах, тревога внезапно затопляющая зрителя, окрашенная самими характеристиками вещей, их плотностью, протяженностью, их слепым постоянством, их внешним по отношению к нам положением, их бесконечно сложными взаимосвязями с другими вещами.

Тревога не прочитывается, земля и небо словно делают огромное и напрасное усилие, остановившееся на полпути, они силятся выразить то, чего им не дает выразить их природа. Точно так же и значение мелодии -- если здесь вообще допустимо употреблять слово "значение" -- ничто вне ее самой.

Этим музыка отличается от идей, которые можно без ущерба для смысла передать разными способами. Можно сказать, что она веселая или, наоборот, мрачная -- в любом случае, она будет выше или ниже всех словесных оценок. Нельзя сказать, что музыкант обладает более богатыми или более разнообразными страстями. Но его страсти, породившие мелодию, претворившись в ноты, изменили свою суть и претерпели метаморфозу.

Но реквием есть само страдание и, одновременно, нечто иное. Если читатель соблаговолит принять экзистенциалистскую терминологию -- это страдание, которое уже не существует, но. Но, что, если живописец изображает дома?

Он как бы строит их заново, то есть создает воображаемый дом на холсте, а не знак дома. Родившееся таким образом здание обладает в полной мере двусмысленностью реального дома. Писатель может стать вашим проводником.

Если он описывает лачугу, то заставит вас узреть в ней символ социального неравенства, вызовет ваше возмущение несправедливостью общественного устройства. Зритель волен видеть в ней все, что ему вздумается. Нарисованная мансарда не может стать символом нищеты, для этого ей надо сперва перейти из разряда вещей в категорию знаков. Плохой художник гонится за типажами: Хороший художник прекрасно знает, что ни Араб, ни Пролетарий не существуют ни в реальной жизни, ни на картине.

Он изобразит конкретного рабочего. А что можно сказать о конкретном человеке? Бесконечное множество противоречивых определений. Все мысли и чувства слиты воедино на полотне, делайте свой выбор. Художники, болеющие за ближнего, иногда хотят взволновать зрителя: Они трогают не больше, чем Грез с его "Блудным сыном". Знаменитая "Герника" не подвигла ни одного человека на борьбу за правое дело Испании. Этот смысл потребовал бы бесконечного количества слов. Странные долговязые Арлекины великого Пикассо полны смысла, который в принципе не может быть расшифрован.

Он неотделим от их худобы, гибкости, линялых трико, разукрашенных цветными ромбиками.

Текст песни Сон про майнкрафт - Сон про майнкрафт

Здесь эмоция обрела плоть, плоть выпила ее, как пьяница пьет дешевый портвейн. Здесь мы видим неузнаваемую, погибшую эмоцию, чужую для самой себя, четвертованную на плоскости холста. И все-таки она присутствует в картине. Нет сомнений, что жалость или гнев могут породить совершенно другие объекты, но эти чувства точно так же погрязнут в них, утратят имя -- останутся только вещи, в которых иногда смутно просвечивает душа. Значения не изображают красками, их не вкладывают в мелодию.

Кто же осмелится в таком случае требовать от художника или музыканта ангажированности? Со значениями работает писатель. Но и тут желательно различать: Порой считают, что я не люблю поэзию, в доказательство приводят то, что в "Тан модерн" публикуется очень мало стихов. Напротив, это подтверждает, что мы ее любим. Чтобы поверить нам, достаточно взглянуть на современную поэтическую продукцию.

А почему я должен этого хотеть? Только потому, что она, как и проза, пользуется словами? Но она делает это иначе -- не она использует слова, а, вернее, она им служит.

Происходит это потому, что в языке и через язык, понимаемый как некий инструмент, происходят поиски истины. Нельзя думать, что поэты имеют целью выделить истинное или выставить его на обозрение.

Не думают они и называть мир -- и поэтому ничего не называют, ибо название подразумевает непрерывную жертву имени названному объекту. Пользуясь гегелевским языком, имя обнаруживает свою несущественность перед лицом вещи, которая существенна. Нельзя сказать, что поэты говорят, но они и не молчат, тут нечто другое. Порой говорят, что они хотят убить речь ненормальными словосочетаниями, но это не так; ибо тогда они оказались бы в утилитарном языке и пользовались единичными группками слов, как, например, "лошадь" и "шоколад", когда они говорят "шоколадная лошадка".

Я не говорю о том, что для это необходима прорва времени, нельзя вообразить, что человек может реализовывать утилитарный замысел, смотреть на слова как на свой инструмент и одновременно хотеть лишить их практического значения.

На самом деле поэт одним махом избавляется от языка-инструмента -- раз он навсегда избрал поэтическую позицию, в которой он видит слова как вещи, а не как на знаки.

Ибо двойной смысл знака предполагает, что можно сколько угодно проникать в него взглядом, как сквозь стекло, чтобы рассмотреть названную вещь, или посмотреть на реальность и принять ее за объект. Говорящий человек находится по ту сторону, рядом с объектом; поэт находится на другой стороне. Для первого объекты будничны, как домашние животные, для второго находятся в состоянии дикости.

Для одного они только необходимая условность, инструменты, которые со временем изнашиваются и выбрасываются, когда их нельзя больше использовать, для другого -- простые предметы бытия, естественно живущие на земле, как трава и цветы. В действительности, значение словам может придать только их речевое единство, без этого они распадутся на отдельные звуки или росчерки пера.

Все дело в том, что смысл тоже становится естественным. Это уже не бесконечно манящая, но недоступная сверхчувственная цель, это просто качество каждого термина, как выражение лица, для передачи печального или веселого смысла звуков и красок. Значение, переданное в слове, поглощенное его звучанием или внешней формой, сконцентрированное, выродившееся, -- это тоже вещь, естественная, вечная. Для поэта язык сродни структуре внешнего мира. Говорящего человека язык ставит в ситуацию, перевернутую словами: Поэт существует вне языка, он воспринимает слова с изнанки, будто не посторонний для рода человеческого, и, придя к людям, сразу натыкается на слово, как на барьер.

Но он не стремится сразу узнать вещи по их именам, он как будто сначала вступает с ними в бессловесный контакт, а затем, обернувшись к другим вещам, которыми для него являются слова, трогая их, щупая, вдруг видит в них слабое ясное свечение и некое родство с землей, небом, водой и всеми созданиями.

Не используя слово как знак определенного аспекта мира, он находит в слове образ одного из этих аспектов. И словесный образ, который он избирает за его родство с вербой или ясенем, -- не всегда обязательно то слово, которым мы пользуемся, чтобы 14 назвать эти объекты. Поскольку он находится внутри, слова для него не указатели, следуя которым он выбирается из своего "я" в гущу вещей, а ловушка для ускользающей реальности. Проще говоря, для поэта язык в целом -- это Зерцало мира.

Вот здесь, во внутренней структуре слова, происходят важные изменения. Его звучание, длительность, мужское или женское окончание, его написание создает его лицо, плоть, которые не выражают, а, скорее, изображают нам его смысл. И наоборот, когда значение воплощено в жизнь, плотская сторона слова отражается в нем, и этот смысл, в свою очередь, существует как образ словесной плоти.

И как его символ, ибо значение утратило свой приоритет. Учитывая, что слова, как и явления природы, нерукотворны, поэт точно не знает, существуют ли они для последних, или все наоборот.

Вот так между словом и вещью, которую оно называет, возникает двойная и противоречивая связь магического смысла и значения. Принимая во внимание, что поэт не использует слово, он не выбирает между разными сторонами, и в каждой он видит не обособленную функцию, а материальное свойство, опирающееся на другие аспекты слова. Так, только через поэтическое отношение к миру, он воплощает в жизнь метафоры, о каких мечтал Пикассо, когда хотел изобразить спичечный коробок, который стал бы летучей мышью, оставаясь спичечным коробком.

Флоренция -- это сразу и город, и цветок, и женщина. Это город-цветок, и город-женщина, и девушка-цветок, все одновременно. Возникший так необычный предмет, который обладает, как кажется, текучим блеском реки, нежной и теплой рыжеватостью золота, и, наконец, увеличив до бесконечности сопротивление через долгое ослабление немого 15 скромно отступает, проявляя свои сдержанный пыл.

Это обогащается скрытым влиянием фактов собственной жизни. Для меня Флоренция -- это тоже женщина. Это американская актриса, игравшая в немых фильмах моего детства.

Я ее совсем забыл, помню только, что она была длинная, словно бальная перчатка, всегда чуть томная и неизменно целомудренная.

Всегда замужняя и непонятая женщина. Я ее любил и звали ее Флоранс. Если прозаик вырывает из себя слово и кидает его в гущу мира, то поэту оно возвращает, подобно зеркалу, его собственное изображение. Именно этим оправдывается двойная задача, избранная для себя Лейрисом, который в своем "Словнике" хочет дать некоторым словам поэтическое определение.

Это значит такое, которое само по себе станет объединением противоречащих друг другу звучащего тела и говорящей души. С другой стороны, он, в еще не изданном труде, кидается на поиски утраченного времени, с помощью слов, которые, как он думает, несут максимальную эмоциональную нагрузку. Короче, слово поэта -- это микрокосм. Кризис языка, произошедший в начале XX века, это кризис поэтический. Независимо от его социальных и исторических причин, он проявился приступами обезличенности писателя перед лицом слов.

Писатель не мог теперь использовать слова. Следуя пресловутой формуле Бергсона, признавал их только наполовину; он приближался к ним с очень плодотворным чувством чуждости. Они уже не принадлежали ему, не были. Но в этих посторонних зеркалах можно было увидеть небо, землю, его собственную жизнь. Наконец, они превращались в вещи, сами вещи или, вернее, черной сутью вещей. Когда поэт объединяет в один несколько таких микрокосмов, с ним происходит то же, что с художником, когда тот перемешивает краски на холсте.

Можно 16 подумать, что он собирает фразу, но это не так, на самом деле он создает объект. Слова-вещи объединяются через магические ассоциации соответствия и несоответствия, подобно цветам и звукам. Они притягивают и отталкивают друг друга, они сжигают. Их объединение является настоящим поэтическим единством, которое есть фраза-объект. Гораздо чаще поэт сначала формирует в уме схему фразы, а слова находятся.

Эта схема совсем не то, что обычно понимается под словесной схемой. Она не создает конструкцию значения, а просто приближается к творческому замыслу, через который Пикассо ощущает в пространстве, еще не взявшись за кисть, очертания той вещи, которая будет клоуном или Арлекином. Но вслушайся, душа, в напевы моряков!

Это "Но" громоздится утесом на опушке фразы. Оно не объединяет последнюю строчку с предыдущей, а привносит некий сдержанный нюанс, какую-то "особенность", пронизывающую. Так же многие стихотворения начинаются с "И". Этот союз воспринимается нами уже не как символ того, что надо произвести какую-то операцию, -- он влияет на весь абзац и придает ему смысл продолжения. Для поэта фраза имеет тональность, вкус, через нее он воспринимает раздражающую горечь возражения, паузы, разъединения.

Он шлифует их до абсолюта, реально привязывает их фразе, она сама превращается в возражение, ничему определенному не возражая. Мы опять сталкиваемся здесь с отношениями взаимного противоречия, которые только что наблюдали между поэтическим словом и смыслом.

Множество выбранных поэтом слов образует образ вопросительного или утвердительного оттенка фразы и наоборот, вопрос превращается в образ словесной совокупности, пределы которой он ограничивает. Как в этих чудных стихах: Чья душа без пятна? Здесь никто никого не спрашивает, поэта. Вопрос не подразумевает ответа, или, точнее, он сам себе ответ. Тогда этот вопрос мнимый? Но не можем же мы действительно думать, будто Рембо хотел сказать: Как сказал Бретон о Сен-Поле Ру, "если бы он собирался это сказать, он так бы и сказал".

Но он не собирался сказать и ничего другого, он придал вопросительное бытие прекрасному слову души. И вот вопрос становится вещью, как смятение на триптихе превратилось в желтое небо. Это уже не смысл, это субстанция; она замечена снаружи, и Рембо приглашает нас посмотреть на нее извне, ее необычность от того, что мы судим о ней, как бы находясь по ту сторону человеческого бытия -- со стороны Бога. Коль скоро это так, то нетрудно понять, как глупо ждать от поэта ангажированности.

Конечно, в основе поэтического произведения может быть любое чувство, или страсть. Это может быть гнев, социальное возмущение, политическая ненависть. Но выразятся эти чувства не так, как в памфлете или проповеди. Прозаик, по мере описания своих чувств, делает их доступнее. А поэт, наоборот, изливая в стихотворении свои страсти, может и не узнать их: Они их не передают их даже в глазах самого поэта.

Эмоция превратилась в вещь, обрела плотность, свойственную вещам, она затуманена двойственными особенностями 18 букв, в которые ее заключили. А главное, в каждой фразе, в каждом стихе сокрыто нечто неизмеримо большее.

Так в желтом небе над Голгофой было нечто большее, чем тревога. Слово, фраза-вещь, безграничные, как все вещи, выходят за границы породившего их чувства. Как можно рассчитывать, что ты передашь читателю политическое возмущение или воодушевление, когда поэзия как раз выводит его из обыденного существования и приглашает взглянуть на язык с изнанки, глазами Бога?

Вы упускаете, напомнят мне, поэтов Сопротивления. Вы забыли Пьера Эмманюэля. Я как раз хочу упомянуть о них свою в поддержку. Но если ангажированность невозможна для поэта, разве это повод, чтобы не подозревать в ней прозаика? Что у них общего?

Но у этих действий общим является лишь движение руки, выводящей буквы. В остальном их миры совершенно не соприкасаются, и то, что подходит одному, совершенно не годится для другого. Проза по своей натуре утилитарна. Я бы назвал прозаиком человека, который пользуется словами. Г-н Журден делал это, чтобы затребовать свои домашние туфли, а Гитлер -- для объявления войны Польше. Писатель -- это только говорящий человек: Если он это делает напрасно, то, в любом случае, он не становится поэтом.

Он -- прозаик, который рассказал, чтобы ничего не сказать. Мы достаточно хорошо познакомились с языком с изнанки, пора рассмотреть его с лицевой стороны. По природе, его материал обладает значением. Короче говоря, слова сначала являются не объектами, а символами объектов. Суть не в том, нравятся они нам или нет сами по себе, а в том, правильно ли они обозначают некую вещь в настоящем мире или некое понятие.

Поэтому часто получается, что мы понимаем идею, которую нам объяснили словами, но совершенно не помним, в каких именно словах она была дана. Проза -- это, в основном, конкретная духовная позиция; как говорил Валери, если слово проникло сквозь наш взгляд, как солнечный свет сквозь стекло, -- значит, это проза. Когда человек в опасном или в сложном положении, он хватается за что попало.

А когда опасности уже нет, не может вспомнить, что он схватил, молоток или полено. Впрочем, он этого даже не знал -- была потребность просто продолжить свое тело, найти способ дотянуться до самой дальней ветки.

Это мог быть шестой палец, третья нога, в общем -- функция в чистом виде, которую он себе присвоил. Так же и язык: Он предохраняет нас от других и предупреждает о. Он -- развитие наших чувств. Мы находимся внутри нашего языка, как внутри нашего тела, мы его подсознательно ощущаем, покидая его границы для других целей, как пользуется своими руками и ногами.

Когда его используем не мы, то тогда он воспринимается как чужие руки и ноги. Есть слова пережитые и встреченные. В любом случае, мы прикасаемся к ним в результате какого-то действия. Это могут быть мои действия по отношению к другим, или кого-то другого по отношению ко. Слово -- это некий миг действия, и без него не может быть осознано. При отсутствии практики, исчезновение языка производит впечатление обвала одной из структур, самой хрупкой и самой заметной.

Когда проза -- только самый удобный инструмент для реализации определенного замысла, когда поэт спокойно рассматривает слова, мы имеем полное право поинтересоваться у прозаика: Что ты хочешь и почему тебе приходится писать?

Интуиция бессловесна, а цель языка -- общение. Конечно, язык может выразить результат интуиции, но в таком случае можно обойтись несколькими словами, быстро написанными на бумаге, по ним всегда легко узнается автор. А вот когда аккуратно, с заботой о точности, собраны в фразы, то в них просматривается намерение, отличное от интуиции и собственного языка, -- отдать другим полученные выводы.

В каждом случае нужно специально искать мотивы этого намерения. Здравый смысл, о котором так радостно забывают наши ученые, постоянно говорит нам об. Ведь мы привыкли спрашивать у всех молодых людей, собирающихся писать: А как понять, "стоит ли оно того", без упоминания системы трансцендентных ценностей? Но, если останавливаться только на второстепенной структуре замысла, каким считается словесный этап, то чистые стилисты допускают большую ошибку, когда считают, что слово -- это легкая рябь на поверхности вещей.

Слова едва к ним прикасаются и не меняют. Говорящий -- только простой свидетель, выражающий в слове свое безобидное наблюдение. Но говорить -- означает действовать, любая названная вещь уже не та, какой была до того, она потеряла невинность. Называя словом чье-то поведение, вы показываете ему самого себя: Небрежный жест, о котором он забыл, едва сделав его, начинает активно существовать.

Он есть для всех, он вторгается в чужое сознание, получает новые размеры, перерождается. Как же после этого надеяться, чтобы человек жил, как прежде? Возможно, он станет сопротивляться из упрямства и потому, что понял причину именно такого своего поведения, а может быть, уступит. Вот так, говоря, я проясняю ситуацию уже одним намерением ее изменить.

Обнажаю ее для себя и. Чтобы изменить ее, я докапываюсь до ее сути, оказываюсь в ней и задерживаю ее перед чужим взором: Итак, прозаиком назовем человека, избравшего некоторый образ второстепенного действия, который можно определить как действие через обнажение. И, значит, можно будет спросить у него: Он отдает себе отчет в том, что обнажать означает -- изменить, и что нельзя обнажать, не имея целью изменить. Он забыл неосуществимую мечту о непредвзятом изображении Общества и судьбы человека.

Человек -- это существо, перед лицом которого все другие существа и даже Бог не могут оставаться беспристрастными. Ибо, если бы Бог был, он -- это прекрасно понимали некоторые мистики -- находился бы в некоторой ситуации по отношению к человеку. А человек уж такое существо, которое не может принимать какую-нибудь ситуацию, не изменяя.

Его взгляд схватывает, разрушает или лепит, 22 или, так же, как это любит делать вечность, меняет объект в нем. Только любовь, ненависть, злоба, страх, радость, негодование, восхищение, надежда способны раскрыть человека и мир в их реальности. Без сомнения, ангажированный писатель может быть посредственным, он даже может это понимать, но, учитывая, что невозможно писать, не стараясь сделать это как можно лучше, невысокая оценка своего произведения не должна ему препятствовать работать так, как если бы его произведению суждено было иметь самый громкий успех.

Он не должен думать: Он знает, что вынуждает "возникнуть" слово любовь и слово "ненависть", и что вместе с этими словами придут и ненависть и любовь между людьми, которые еще не выразили своих чувств.

Он понимает, как говорил Брис Парен, что слова -- это "заряженные ружья". Когда он разговаривает -- он стреляет. Он мог бы молчать, но, раз уж решил стрелять, надо стараться это сделать это как мужчина, целящийся в мишень, а не как ребенок, который стреляет, закрыв глаза и наугад, только ради удовольствия услышать грохот. В дальнейшем мы попытаемся выяснить, какая может быть у литературы цель.

Но уже сейчас можно сказать, что писатель готов обнажить мир, а главное -- человека -- ради других людей. Чтобы эти последние, перед лицом обнаженного объекта, стали полностью ответственными за. Никто не может оправдываться незнанием законов, потому что есть 23 кодекс, и закон существует на бумаге: Задача писателя -- сделать все для того, чтобы никто не мог отговориться незнанием мира и не мог бы думать, что он непричастен к.

А уж если человек ангажировался в универсум языка, он не может делать вид, что не умеет говорить: Даже молчание определяется словами и получает свое значение в зависимости от них, как пауза в музыке -- от окружающих ее нот. Такое молчание есть часть речи, молчать -- не значит быть немым, это значит отказаться от речи, то есть -- говорить.

Если писатель принял решение молчать о чем-то -- как мы красноречиво называем это, -- решил обойти его молчанием, мы можем спросить его: И коль скоро ты говоришь, чтобы изменить, почему ты решил изменить именно это, а не что-то другое?

Он писатель не потому, что говорит на определенную тему, а потому что делает это определенным образом. Конечно, стиль делает прозу более ценной. Но мы не должны его замечать.

Слова прозрачны и взгляд проникает сквозь них, нелепо пережать их мутными стеклами. Красота в этом случае здесь лишь мягкая и незаметная сила. На полотне мы ее видим сразу, в книге она незаметно влияет как внушение, как прекрасный голос или лицо, она не заставляет, а завораживает, хотя мы об этом даже не подозреваем.

Тебе кажется, что убедительны были аргументы, а на самом деле ты поддался влиянию тайных "ядов". Сама месса не вера, а лишь настрой на. Сочетания 24 слов, их прелесть незаметно для читателя настраивают его страсти, подчиняют.

Так же сказывается на человеке месса, музыка, танец. Если увидеть в них самоцель, они потеряют смысл, останутся лишь унылые покачивания. Читая прозу, эстетическое наслаждение получаешь только сверх всего остального. Краснеешь, напоминая такие простые истины, но сегодня, похоже, о них забыли. Разве упрекали бы нас тогда, что мы решили убить литературу или, что ангажированность плохо сказывается на искусстве писателя? Если бы наших критиков не сбило с толку слияние некоторой прозы с поэзией, разве стали бы они упрекать нас по поводу формы, когда мы всегда говорили только о смысле?

О форме заранее ничего не скажешь. Мы этого и не делали, каждый придумывает свою, и судят о ней только по факту. Конечно, данный сюжет предполагает определенный стиль, но не навязывает его; нет сюжетов, выстроенных без учета рамок литературного искусства. Разве можно назвать что-то более ангажированным, более скучным, чем желание обличить иезуитов?

Но Паскаль из этого сумел создать "Письма к провинциалу". Словом, главное -- решить, о чем ты будешь писать, о бабочках или о положении евреев. А когда выбрал, остается решить для себя, как ты это сделаешь.

Часто оба выбора происходят одновременно, но хороший писатель никогда не решит второго, без решения первого. Я знаю, что Жироду говорил: Если в литературных сюжетах видеть открытые проблемы, побуждения, ожидания, то станет очевидно: Если мы сейчас не пишем так, как писали в XVII веке, то потому, что язык Расина и Сент-Эвремона не предназначен для разговора о поездах или пролетариате.

Возможно, пуристы запретят нам писать о локомотивах, но искусство никогда не стояло на их стороне. Что можно сказать, если так взглянуть на принцип ангажированности? И главное, как возражали? У меня создалось впечатление, что мои противники были не очень прилежны, и в их статьях, только вздохи возмущения длиною в две-три колонки.

Желательно знать, для чего, во имя какой литературной концепции они высказывают свое несогласие. Но они об этом не говорят, да и сами не знают. Для них было бы логично опереться на ветхую теорию искусства для искусства. Но никто из них не согласен ее принять. Уже ясно, что чистое искусство и пустое искусство -- то же. Эстетский пуризм был только блестящим защитным ходом буржуа прошлого века. Их больше устраивало звание филистеров, чем эксплуататоров.

По их собственным словам, нужно же о чем-то писать, о чем-то говорить! Видимо они были бы очень озадачены, если бы после первой мировой войны Фернандес не придумал для них понятия "послание".

Его задача -- отправлять своим читателям послания. А что это такое? Всем известно, как тихи кладбища. Библиотека -- самое веселое из. Тут уж покойники в полном составе: Они давно искупили свой грех, заключавшийся лишь в том, что они жили.

И потом, их жизнь известна только по книгам, написанным о них другими покойниками. Рембо мертв, умерли Патерн Берришон и Изабелла Рембо. Скучных людей нет, остались только маленькие гробики, которые стоят в ряд на полках, как урны в колумбарии. Критик живет трудно, жена его ни во что не ставит, сыновья неблагодарны, в конце каждого месяца одни и те же трудности.

Но у него всегда есть возможность пойти в библиотеку, взять с полки томик и раскрыть. От книги исходит аромат склепа. Вот тут начинается странный процесс, которую он называет чтением. С одной стороны, это обретение: С другой -- это общение с потусторонним миром. В действительности, книга не объект, не действие и даже не мысль: Оставленная наедине с собой, она сплющивается и рассыпается, остаются только чернильные пятна на мятой бумаге.

Когда критик возрождает эти пятна, превращает их в буквы и слова, они рассказывают ему о страстях, которых он не испытал, о непонятной злобе, об умерших страхах и надеждах.

Его обступает целый невоплощенный мир, в котором человеческие страсти, поскольку они больше не трогают, превратились в образцы и, если уж быть точным, -- ценности. И человек понимает, что вступил в контакт со сверхчувственным миром, в котором находится правда о его ежедневных страданиях и порождающих их причинах. Он считает, что природа копирует искусство, как думал Платон, что реальный мир подражает миру архетипов.

Пока он читает, повседневность для него -- лишь призрак. Призрак -- его вздорная жена, призрак -- его горбатый сын. Для него настоящий праздник, когда современные авторы, пожалев его, умирают: После короткого пребывания в чистилище они пополняют сверхчувственное небо новых ценностей.

Бергот, Сван, Зигфрид, Белла и г-н Тест -- его последние приобретения. Читатели рассчитывают на Натанаэля и Меналька. Писатели, которые из упрямства продолжают жить, должны не слишком суетиться и стараться уже сейчас напоминать мертвецов, которыми они.

Валери неплохо выкрутился, публикуя двадцать пять лет посмертные книги. Именно поэтому он, как бывало в только в исключительных случаях с некоторыми святыми, удостоился прижизненной канонизации. А вот Мальро поступает просто неприлично. Наши критики -- это еретики-катары: Лишь пить и есть, и, поскольку уж никак нельзя не общаться с себе подобными, выбирают общество покойников. Они переживают только по поводу законченных дел, решенных споров, историй с уже известным концом.

Они никогда не участвуют в предприятиях с неопределенным исходом, и, поскольку история для них уже ясна, поскольку предметов, пугавших или возмущавших авторов, которых они читают, уже нет, поскольку с расстояния в два века хорошо видна тщета кровавых диспутов, они могут позволить себе восхититься уравновешенностью периодов. Все идет для них так, будто литература -- лишь громадная тавтология, будто каждый новый 28 прозаик создавал новый способ говорить так, чтобы ничего не сказать.

Рассуждать об архетипах и "человеческой природе" -- или говорить, чтобы ни о чем не сказать? Все концепции наших критиков колеблются между этими двумя идеями. Конечно, обе они неверны: Но мы забыли об их доказательствах, потому что нас уже не волнует то, что они хотели доказать. Раскрытые ими преступления относятся не к нашему времени, нас тревожат уже другие, о которых они и подумать не.

История опровергла некоторые их предсказания, а те, которые подтвердились, стали истиной так давно, что мы уже позабыли, что сначала это были черты их гения. Одни мысли совершенно умерли, другие род человеческий целиком приписал себе, и мы считаем их общеизвестными.

Transformers: Revenge of the Fallen

Как видно, самые убедительные аргументы этих авторов утратили свою действенность, нас восхищает только их строгость и точность; в наших глазах их немногословие -- только украшение, изящная архитектура изложения, имеющая не большее практическое значение, чем любая архитектура такого рода: В этих страстных геометрических построениях страсть волнует даже тогда, когда геометрия нас больше не устраивает. Века выветрили идею, но они все равно личное мнение человека, из плоти и крови; за унылыми доводами рассудка мы чувствуем доводы чувства, добродетели, порока, видим, как тяжело было людям жить.

Чтобы завоевать наше расположение, Де Сад изощряется, и, конечно, он шокирует -- сейчас это только душа, разъеденная прекрасной болезнью, этакая раковина-жемчужница. Достаточно немного углубиться в психоанализ, и мы будем удовлетворены. Это значит, что всласть насладимся превосходством живых собак над мертвыми львами. Если книга дарит нам пьянящие мысли, обоснованные только внешне, но исчезающие под нашим взглядом и превращающиеся просто в биение сердца, если то, что мы получаем от нее, сильно отличается от того, о чем хотел сказать автор, то такую книгу называют посланием.

Руссо -- отец Французской революции и Гобино -- отец расизма оставили нам послания. А критика рассуждает о них с одинаковой симпатией. Живи они сейчас, пришлось бы отстаивать одного против другого, любить только одного, другого ненавидеть. А сейчас их сближает общий глубокий и сладостный недостаток -- они мертвы. Получается, что современным авторам остается нежно посоветовать отказаться от посланий.

Добровольно ограничиться свободным выражением своей души. Я говорю "свободным", потому что мертвые, от Монтеня до Рембо, оставили свой полный портрет, не желая этого и даже более. Эта избыточность, которую невольно они нам оставили, должна стать главной и общепризнанной целью ныне здравствующих писателей.

Никто не надеется, что они оставят нам откровенные исповеди или окунут нас в слишком явный лиризм, как это сделали романтики. Но раз уж мы получаем удовольствие от того, что видим хитрости Шатобриана или Руссо, ловим их на фактах частной жизни, когда они выступают в роли общественных деятелей, различаем, отмечаем личные мотивы в их самых общих высказываниях, то мы просим и вновь пришедших писателей 30 доставить нам такое же удовольствие.

Что они ни делают: Сначала они должны разоружить свои суждения, как это сделало время с суждениями классиков. Они должны говорить на никого не интересующие темы или о таких очевидных истинах, что читатели с ними согласны заранее. Желательно выразить свои идеи глубокомысленно, но пусто, и придать им такую форму, чтобы они сразу объяснялись несчастным детством, классовой ненавистью или противоестественной любовью.

Они не должны стараться просто думать -- мысль маскирует человека, а ведь нас волнует только человек. Рыдание само по себе некрасиво, оно отвращает.

Хорошее рассуждение действует так. Это прекрасно понимал Стендаль. А вот рассуждение, глотающее слезы, -- это наше. Логика убирает все нескромное, что есть в плаче; плач, раскрывая свою порожденную страстями природу, отнимает у суждения его враждебность.

Мы не сильно огорчимся, не очень поверим и сможем спокойно вкусить умеренное наслаждение, которое, как все знают, дарит нам созерцание произведений искусства. В этом "истинная", "чистая" литература: Мысль, не согласная с собой, разум, прикрывающий безумие, вечность, намекающая, что она только мгновение истории, исторический момент, вдруг напоминающий нам о вечном человеке, постоянный урок, преподанный против воли тех, кто учит.

Душа, что с ней делать? Ее следует почтительно рассматривать на расстоянии. Не принято без веских на то оснований раскрывать свою душу на людях.

Но по общепринятому согласию, при соблюдении известной сдержанности, кое-кому разрешено выставлять свою душу на продажу, и совершеннолетние могут ее приобрести. Словом, сейчас для многих произведения человеческого духа -- это маленькие неприкаянные души, приобретенные по сходной цене: Под мастерством литератора понимают совокупностью лечебных приемов, которые делают души безобидными.

Выдубленные, чистенькие, обработанные химическими состава, они несут своим приобретателям возможность отдать несколько минут жизни, полностью обращенной во внешний мир, культуре субъективности.

Использование ее гарантировано, вы в полной безопасности: А гуманизм Руссо, когда Жан-Жак отдал своих детей в приют? И странные откровения "Сильвии", поскольку Жерар де Нерваль был безумен? Профессиональный критик в худшем случае придумает загробные диалоги между ними и расскажет нам, что французская мысль есть диалог между Паскалем и Монтенем. Этим он надеется не Паскаля и Монтеня сделать более живыми, а более мертвыми -- Мальро и Жида.

Если внутренние противоречия жизни и творчества сделают невозможным и то и другое, если послание, по сути не поддающееся расшифровке, докажет нам главные истины: Когда мы полагаем, что писатель должен стать полностью ангажированным в своих произведениях, и делать это не пассивно, выставляя на первый план свои пороки, несчастья и слабости, а проявляя настойчивость и решительность, приняв решение, взяв на себя задачу жить, как это делает каждый из нас, -- вот тогда надо опять вернуться к этой проблеме и задаться вопросом: Здесь у каждого свои причины.

Для одного искусство -- уход от реальности, для другого -- способ справиться с нею. Но ведь можно уйти в отшельничество, в безумие, в смерть; победить с оружием в руках.

Почему же писатели именно пишут, реализуя свое бегство или свои победы именно таким способом? Потому что за разными целями авторов есть более глубокий и более близкий выбор, один для. Попробуем прояснить суть выбора. Ясно, что уже сам по себе он вынуждает писателя ангажироваться. Любая сторона нашего восприятия сопровождается сознанием, что реальность человеческого можно "разоблачать".

Это значит, что через нее мы узнаем, что "есть" конкретный человек, или, иначе -- посредством человека выражается бытие вещей. Лишь наше присутствие в мире множит взаимоотношения, только мы поддерживаем связь между этим деревом и этим кусочком неба; благодаря нам, эта звезда, умершая миллионы лет назад, и этот серп луны, и эта черная река проявляют свое единство, объединяясь в пейзаж.

Скорость нашего автомобиля или самолета объединяет огромные земные пространства. Через каждое наше действие мир открывает нам обновленное лицо. Мы осознаем, что через нас передается бытие, но знаем и то, что не мы его творцы.

Достаточно отвернуться от пейзажа, как он, оставшись без свидетеля, утонет в беспросветном мраке. Именно утонет -- вряд ли удастся найти безумца, готового поверить, что он исчезнет.

Это мы исчезнем, 34 а земля останется в состоянии летаргии, до тех пор, пока сознание другого человека не разбудит. Вот так к нашей внутренней уверенности в том, что мы разоблачители, присоединяется уверенность в том, что у нас нет сущности по отношению к разоблаченному объекту.

Но наша потребность чувствовать себя на первом месте по отношению к миру -- это один из главных мотивов художественного творчества. Если я оставлю на полотне или в литературном произведении образ моря или поля, которые я разоблачил, объединив их друг с другом, упорядочив, наделив разнообразие вещей единством духа, то будет казаться, что я их произвел.

Я начинаю считать себя более важным, чем мое произведение. Но сотворенный объект от меня ускользает: Объект становится второстепенным по сравнению с творческим актом. Даже если этот объект воспринимается другими людьми как завершенный, нам он всегда кажется незаконченным. Мы можем изменить линию, какой-то оттенок, слово.

Произведение никогда не навязывается автору извне. Один ученик художника спросил учителя: Иначе говоря --. Потому что это означало бы смотреть на свое произведение чужим взглядом и разоблачать то, что сам создал.

Чем больше значения мы придаем творческому акту, тем меньше осознаем значение своего творения. Интересная картина, душа Юй наполовину поглощена духом Евы, но что-то с поглощением не заладилось и теперь это скорее слияние. Духовная энергия Евы не причинила Юй ни малейшего вреда, поскольку она была и ее энергией. А вот ментальная атака очень не слабо поколебала разум Юй, я ощутил отголосок этого удара через нашу связь.

Хм, если с нахождением в Еве души и разума Юй я еще могу смириться, мне это выгодно, то вот такой агрессивный придаток тут совершенно лишний. Передаю, матери чувство любви, поддержки, и окутываю ее разум своей защитой. Она протестует, показывает мне опасность, но я все равно закрываю ее, передаю уверенность и легко отражаю следующую ментальную атаку Евы. По ментальному каналу в матери отправляется волна радости, от того что я ее защитил, немного боли и обида на злого, мешающего нашему единению.

Предложение вдвоем прогнать злого, уничтожить, чтоб мы остались только вдвоем. Общаемся мы не словами потому, что Юй не совсем нормальна. Она слишком долго пробыла в контакте с полоумным духом без возможности связи с внешним миром, и ее образ мыслей стал куда ближе к энергетическим существам, чем к людям, но для меня такой разговор проблем не представляет, тут я в своей стихии. Сомнение, Ева сильна, поддержка, желание остаться только вдвоем, обещание помощи, и Юй решается. Энергия приходит в движение Юй начинает перетягивать силу и духовную оболочку на себя, я с легкостью, даже не смотря на крайне ограниченные возможности своего тела в использовании силы разума, прикрываю нас от ментальных атак, в то время как Юй отвоевывает все больше и больше власти.

Сил на уничтожения разума Евы у меня не хватает, но я все равно пытаюсь нанести небольшие уколы, проходя по подконтрольной Юй территории и пытаясь провести прямой мостик, ментальный канал, между собой и Евой, чтоб уничтожить ее одним ударом, не тратя силы на преодоление сумасшедшего количества духовной энергии. Собственно сквозь такое мне и не пробиться, тело Синдзи накладывает серьезные ограничения на возможные объемы силы. Да и помимо тела не стоит показывать Юй слишком многого, я и так несколько выбиваюсь за возможности простого человека, но Юй слишком давно не человек и не понимает.

К тому же наша победа это вопрос времени, очень ближайшего времени. Юй и Ева примерно равны по своим возможностям и пребывали в равновесии, и мое вмешательство тут решающее. Ева и так уже перешла в глухую оборону, а это уже поражение, остается только дожать. И в тот момент, когда до нашей общей победы оставался всего один маленький шажок, Ева преподнесла сюрприз. Она перекинула Юй информационный пакет, я так же расшифровал его содержимое.

Демон, чужак, уничтожил Синдзи, обманка. Юй вспыхнула ужасом, отчаянием, гневом, почему она поверила сразу, потому что в таком общении врать не получится, я и сам старался с ней поменьше общаться, чтоб не попасться. Дожидаться, когда Юй повернет свою силу против меня, я не.

Защита, которая еще недавно прикрывала ее от ментальных атак Евы, захлопнулась, становясь барьером между разумом и духовными оболочками, и одновременно я нанес удар по образовавшемуся между нами ментальному каналу. Раз, и Юй полностью поглощена, позже посмотрим, что там есть полезного. Но и она успела подгадить напоследок, убрав свою духовную защиту. На меня обрушилась вся мощь духовной энергии Евы, полня ее мощь, полностью перешедшая под ее власть после уничтожения Юй. Естественно отразить ее щитом души я не мог, разница в доступных энергиях в несколько порядков это серьезно, пришлось формировать вокруг пси барьер.

Заставляя бедное тело пропускать сквозь себя просто колоссальные объемы пси силы. Такими темпами я тут от инсульта умру! Но смерть от инсульта прошла стороной. Ева поступила умнее, она определила, как ей казалось мое слабое место. Мое тело плавало в LCL проводнике и в некоторой степени источнике духовной энергии Евы, и было полностью беззащитно против любого воздействия. Если раньше все сражение шло в энергетическом плане, не затрагивая простой мир, то теперь обретя полный контроль над собой, Ева атаковала по всем направлениям.

Всего мгновенье и свойства того бульона в котором я плавал, подчиняясь воли его нынешней хозяйки меняются. Я попытался прикрыть еще и физическую оболочку, но это было не реально, только не внутри полностью подконтрольной противнику LCL. Поняв, что моя оборона прямо сейчас рассыплется, я бросился в атаку. У меня был шанс, Ева явно не ожидала такого шага, и я почти дотянулся до ее разума, но у моего противника были резервы, которые она и задействовала.

В момент моей атаки, ядро Евы проснулось, и поток обрушиваемой на меня мощи возрос многократно. Волей неволей, мне пришлось уйти в глухую оборону, спасая уже собственный разум, и печально наблюдать, за тем как Ева живенько растворяет мое тело, примерно две трети души. То, что вместе с моим телом ЛЦЛ за компанию уничтожила все инородные включения, не являющиеся частью Евы, такие как капсула, аккумуляторы встроенный ядерный заряд и прочее, меня уже мало волновало.

Что же, здравствуй Хаос, а мир был очень перспективный, столько душ, но видимо, мал я еще, для такой добычи, если даже не могу с одной Евой справиться Хм, а ведь мой разум и без якоря, только что уничтоженного Евой держится в этом мире. Внутри огромной духовной сущности, принадлежащей этому миру, и она сейчас мой якорь! А самое главное, она любезно уничтожила слабое человеческое тело, что ограничивало мои пси силы, да без тела я не могу задержаться в реальном мире, но именно тело, особенно на первых этапах вселения не способно выдерживать большой напор силы разума.

А сейчас его нет! И отвлекаться на его защиту не надо! Бой мгновенно вышел на совершенно иной уровень, но даже так, у Евы хватало голой мощи, чтоб попытаться меня раздавить, умей она ей пользоваться и мне пришлось бы не сражаться, а убегать.

А так, атаки голой духовной энергией, мне вреда причинить не. Разум, вобрав в себя остатки души, Сина, пригодится, потом как-то тело восстанавливать, превратился в тончайшую иглу, и прошел сквозь мощнейший духовный поток, способный раздавить средней силы демона. Я не противостоял энергии Евы, я прошел сквозь нее, и Ева в силу своей неопытности просто не знала способа как мне помешать.

Защита, у того подобия разума, которым обладала Ева, была, но задержала она меня лишь на мгновенье. Пронзив ее разум, я мгновенно раскрылся, выпуская во все стороны нити своей воли, и поглощая вражескую суть, опомнился я, только когда полностью поглотил разум и начал встраивать себя в духовную оболочку Евы. Не поймите меня не правильно, Ева штука могучая, да еще и по всему выходит, состоит в некоторой связи с духом этого мира, но привязываться только к ней мне не хочется.

С другой стороны, а что мне еще остается? Тело то уничтожено, и альтернатив просто нет, или есть? Я осмотрел своими чувствами внешний мир. Довольно крупный ангар стал еще крупнее, приняв форму идеальной сферы со стоящей в центре Евой, стены сферы были абсолютно ровными, не слабо тут все АТ полем приложило, очень не слабо. Мда, я, конечно, подозревал, что во время моих переговоров с Юй, будут спецэффекты, но чтоб такие Что тут вообще творилось?

Кстати мне кажется или Ева стала покрупнее, и лишилась брони, а вон куски брони виднеются вбитыми в стены. А еще я, как и ангел обзавелся огромной фиолетовой сферой в нижней части груди, ядром.

Вот тут броня бы точно не помешала, самая уязвимая точка такая открытая. И почему Еву Евой назвали? И вообще где положенные по проекту отверстия, я вообще бесполый. Тьфу, не о том думаю. Ясное дело, что кроме как за Еву я больше в этом мире ни за что не зацеплюсь.

С одной стороны это радует, точно дождусь конца, а с другой, как-то скучно торчать в Еве Да и не факт что дождусь, после всего, что я тут учинил, точнее не я а Ева, но ктож поверит, могут попытаться на кусочки порезать, хоть вряд ли получится.

Ядро активно, силы хоть залейся, принципы работы с внешней духовной оболочкой, формирования АТ поля и прочие премудрости, мне перешли по наследству от Юй.

Кстати, а откуда, вообще ядро? Я думал, оно только после пожирания Ангела появляется, а тут уже было, странно. Хотя плевать, было бы хуже, если бы его не. О, а может попытаться воссоздать из духовной энергии тело Сина, кусок души есть, остальное от Евы припаяю, да и строительный материал есть, изменить свойства ЛЦЛ добавить духовной энергетики.

Собственная душа Сина точно не способна будет ни на что, так мне это тело хоть как аватар слепить, двойной якорь в мире куда интереснее одинарного, надо бы попробовать Тут мои размышления были грубо прерваны назойливым стуком, после которого, кусок чего-то перекрученного отвалился от стены, и в ангар заглянула голова человека.

Ух, увлекся, тут же Ангел атакует, стоит сначала конкурента в борьбе за мир успокоить, а потом уж решать более мелкие проблемы, вроде создания тела. Окинув своими сенсорными возможностями штаб, я отыскал пребывающих в не очень радужном настроении Гендо и компанию и решил пообщаться, вежливо, кося под дурачка. И вообще после такого надо быть вежливым, а то еще побоятся меня наружу выпускать. Прямо как себя чувствую! Но я для надежности продублировал послание телепатически. В Еве я не испытывал ни каких ограничений на оперирование пси силой, и проблем с передачей своих мыслей кому бы то ни было не испытывал.

Вот с получением ответа было сложнее, придется читать все их мысли и подбирать из них ответы. Нет, не стоит, пусть думают, что я только свои слова так передавать могу, а мысли вовсе даже не читаю, буду реагировать только на произнесенные слова. После того как меня попытались утопить я ничего не помню, а сейчас я ощущаю робота как самого себя, это нормально?

Почему я не должен общаться? Тут же раздался звук оплеухи, это Рицко врезала слишком разговорившейся Майе и прижала палец к губам. Синдзи, опиши, что ты чувствуешь Уважаю, какой бы он сволочью и маньяком не был, но яйца у него железные. После всего что произошло, способность здраво мыслить не потерял, мне пришлось, лишь немного вмешаться в его мысли убрав опасения по поводу меня и добавив уверенности, что я буду вести себя, так как ему.

Я чувствую ее как свое тело, - Удивленно ответил я, двигаясь в сторону означенных ворот, их еще не расчистили, но думаю, с пары пинков я эту помеху удалю. Жаль, что они успели зафиксировать гибель моего тела, как теперь объяснять свое воскрешение, в котором я и сам еще не уверен. А с другой стороны вылезу из Евы и с недоумением спрошу, "чего так неудобно", туда в капсуле, а назад своим ходом, авось прокатит. Я сейчас единственный пилот, так что и не такое сожрут.

Выбив дверь, по пути осваиваясь с новым телом, которое оказалось чуть меньше, чем я думал, всего около шестидесяти метров, я прошел в соседний ангар, тут скромненько, пробив рукой стену, стояла бело-голубая Ева. Но меня интересовала не она, а специальные ложементы для подъема биороботов, хотя во мне от робота ничего и не осталось, только био, на поверхность.

А ведь это проблема, я все каналы связи гробанул, а поддерживать канал общения на большом расстоянии могу и не суметь, а не важно, сейчас-то я точно ничего не придумаю. Выполнив команду, я протелепатировал в ответ. А что мне нравится, эти лифты от американских горок мало чем отличаются, пролетели даже парочку весьма экстремальных поворотов.

После чего меня вышвырнуло на поверхность, пейзаж тут удручающий, кругом руины зданий, где-то вдалеке гремят взрывы, радует лишь то, что я появился не снизу, прошибая головой нагромождения мусора, а из какой-то скалы, и выход был почти не завален. Связь действительно стало труднее держать, но тут Ева выступала хорошим усилителем моей мысли, поэтому пока все было нормально.

И вообще что я переживаю? Можно подумать, мне вообще эта связь нужна, и так уже выделился хуже некуда, так остается только феерично разорвать на куски ангела и надеяться, что я действительно сильно незаменим. Он слева, иди на зарево взрывов. Предположительно его слабым местом является ядро, красная сфера в центре груди, ее необходимо уничтожить. Не стоит показывать, что я слишком много знаю, пусть объясняют.

Я вообще голый, или голая, доктор Акаги, а почему Ева это Ева? Она же бесполая, - не удержался я и задал этот назойливый вопрос специалисту. Ева так же способна генерировать АТ поле, с помощью него ты сможешь разрушить поле ангела и победить его врукопашную! Нет, не бойся, армия отвлечет внимание ангела ты сможешь подобраться незамеченным, поторопись! Я и поторопился, Ева, не смотря на свои габариты, и вес в полторы тысячи тонн двигалась очень мягко и плавно.

Такое ощущение, что я управляю не многотонным гигантом, а какой-то гимнасткой, с детства тренировавшейся и развивавшей пластику и гибкость. Хотя о чем я, анатомия Евы и рядом не стояла с человеческой, да и внутренних органов кроме ядра у меня нет, все движение и прочность тела обеспечивают вовсе не мышцы, а дух, душа Евы моя душа, а она куда более податливая, чем простое тело.

Но некоторый дискомфорт чувствуется, это не самое естественное состояние для духа обрастать псевдоплотью, нет, не так, душа Евы еще не привыкла к своей телесной оболочке.

Опять нет, не так, заглянуть глубже в суть того, что теперь является частью меня, в Еву, что такое Ева, кем она была до обретения этой оболочки? Нет, не понимаю, такое ощущение, что Ева зародилась уже в этой оболочке, а не оболочка появилась вокруг духа. Видимо сначала вырастили тело, наполнили его огромной, родственной, но чужой духовной силой, силой Геи, а потом, зарождающееся самосознание нового великого духа неосторожно поглотило человека, Юй.

В обычном состоянии для духа поглощение низших сущностей это всего лишь питание, но тогда Ева, не смотря на огромные запасы силы, не совсем своей, была слишком слаба и неопытна, пара лет для духа, это вообще не возраст, как мгновенье для человека. И Юй не захотела полностью поглощаться, став в некотором роде частью нового зарождающегося духа. Но она не могла полностью управлять доставшимся ей наследством, и в, то, же время не давала управления и тому зачатку самосознания, что тут уже.

Заодно не позволяя ему нормально развиваться. А потом пришел. Да теперь понимаю откуда этот легкий дискомфорт, Великий Дух именуемый Евой всегда был частью этого тела и никогда не знал свободы энергетического существования. А из-за вмешательства Юй, и прочих Нервовцев, неведомым образом повлиявших на духа, все, что у меня есть это возможность регенерировать, но не изменять по своему желанию. Я бы сказал, что НЕРВ вырастил, пустую оболочку, а потом Гея сделала ее одержимой частичкой себя, либо не Гея, а сюда изначально поселили значительный кусок другой сущности, из которой и попыталось развиться новое сознание.

Наверное, все же считать Еву одержимой вселенным в нее духом будет правильнее всего, и я являюсь теперь именно этим духом, поскольку я его поглотил, но не освоил и сотой части умений, я уверен, что на одном АТ поле они не заканчиваются. А может, и заканчиваются, учитывая молодость самой Евы.

Пока все эти мысли проносились у меня в голове я вышел к еще не до конца разрушенной части города и увидел Ангела, засевшего в огромной воронке, периодически стреляющего себе под ноги, углубляя дыру. В геофронт дырку роет?

А что он лифтовыми шахтами не воспользуется? А от ангела идет очень знакомая сила, я практически уверен, что он ближайший родственник Евы, что и не удивительно. Но долго рассматривать его не удается, миг и золотистая пленка духовной энергии уплотнилась, и ангел всей своей не малой тушей взмыл в небо, по пути сбив подвернувшиеся под руку вертолеты, и приземлился в паре шагов передо. В паре шагов Евы. Что-то у меня день излишне насыщенный на драки и прочие события, а ведь здоровый чертяка, крупнее меня, и руки непропорционально длинные.

Вообще бой с ангелом у меня вызывает куда меньше опасений, чем сражение с разумом Евы, я просто не верю, что могу проиграть, когда в каноне Син победил, вот сейчас и проверим у кого яйца круче, эм, ошибочка нет их у нас, ну вы поняли.

Шаг вперед, плеснуть энергии во внешний слой духовного тела, наши АТ поля взаимно сливаются, прикрывая от атак ракет и прочей мелочевки рассерженными шмелями летающей повсюду. Ей богу от этой помощи армии больше вреда, чем пользы. Я бью просто и не замысловато кулаком в ядро, ангел в поддавки играть не собирался, и он оказался шустрее, с легкостью отводит мой удар в сторону и пытается засветить мне в челюсть. Даже смешно, бой за судьбу мира на кулачках.

Ох, ё, удар в челюсть я сознательно пропустил, чтоб и самому суметь заехать кулаком по ядру. Синхронно делаем шаг назад, прислушиваясь к ощущениям, челюсть болит, гадство, псионики не хватает на напитку всего тела, то есть ни ускорения, ни снятия болевых ощущений, разве что можно попробовать блокировать удары телекинезом, но это трудно.

Лед и прочие внешние проявления использовать не хочу, и так перед Нервом засветился, увеличивать количество непоняток не стоит. Вот противник что-то решил для себя, и стал раздуваться, напитывая свое тело духовной силой, от чего оно и на физическом плане выросло, это плохо.

Ухожу в сторону еще до того как ангел начинает удар. Тут же ныряю в другую пытаясь прижаться к земле, пропуская когти противника в миллиметре над головой. Но от удара коленом уйти уже не успеваю, мгновенная дезориентация, и еще один удар от которого я отправляюсь в полет к ближайшему зданию, встретившему меня мягкой подушкой.

Вот уж не думал, что в рукопашной он будет так силен. И что это я дурью маюсь на кулачках дерусь, сам про АТ поле забыл и способы его применения? Так самое время о нем вспомнить, ангел как раз нацелил на меня обе руки, снабженные лучеметами непонятной энергии.

Дух, мысль, воля, желание, напитать силой сформировать щит, удар. Двойной луч ангела упирается в мое усиленное АТ поле, и замирает. Ядро исправно поставляет энергию, я легко держу защиту, и даже поднимаюсь на ноги.

Хм, а ведь я сильнее, а раз так, сыграем вторую серию спектакля с безумством Евы, надо же мне оправдаться за разгром ангара, типа я вообще не приделах и оно само. Чуть уменьшаю плотность защиты, два луча болезненно обжигают грудь. Вопль ярости и боли, в командный центр снова пошли бредовые сообщения с желанием всех убить, берсерк моде активирован. Правда, я в тот момент не учел, что попросту не дотягиваюсь до штаб-квартиры ментальной нитью, сквозь собственное же АТ поле, но кого волнуют такие мелочи?

Пленка АТ поля вспыхивает с новой силой, рывок в сторону и я ухожу из под огня сквозь еще целое здание. Духовная энергия это не только щит, это еще и то, из чего состоит мое тело, и стоит воспользоваться фокусом, что показал ангел. Сила напитывает тело Евы и прежде всего ноги, рывок, вперед на противника и сразу в сторону, в другую. Два луча проносятся в стороне, и доворачивают пытаясь, навестись на меня, прыжок.

И я всей своей не маленькой тушей обрушиваюсь прямо на ангела, вбивая ему ногу в голову, он явно не ожидал такой прыти.